Меню

*****

Моя бабушка курит трубку!

01.11.2013 11:39 85 (11696)
«Моя бабушка курит трубку!» — так, кажется, поет Гарик Сукачев про свою героическую бабушку, у которой «ничего не осталось, у нее в кошельке три рубля», а она «сжигает пиратские фрегаты и при этом щадит стариков и детей». В общем, сплошная романтика. Не бабушка, а детская мечта. На самом деле героические бабушки существуют. Пусть и не на каждой лавочке в Челябинске они сидят.

Однажды в редакции раздался телефонный звонок. Очень бодрая пожилая женщина сообщила, что хочет поговорить о проблемах ЖКХ. И я сразу догадался: это она, моя песенная героиня, из тех, кто «курит трубку», то есть не сдается и не отступает перед трудностями.

Квадратные метры против человека

Кстати, Нина Дмитриевна Каратаева на девятом десятке лет не курит и никогда не курила. Зато каждый день совершает пешеходный марш-бросок и качает пресс. «Чтобы не поправиться, — объясняет она, — за фигурой следить надо».

А недавно написала письмо депутату.

— Почему у нас оплата за вывоз ТБО исчисляется с квадратного метра, а не с количества жильцов? Почему я одна должна платить столько же, сколько пятеро амбалов, которые проживают надо мной? Где же справедливость? Мусор не производят квадратные метры. Это делают люди! Я столько лет проработала инженером-сметчиком, а это мне недоступно. Я бы эту калькуляцию проверила. Похоже, под шумок туда включили и зарплату директора, и дворника, и уборщицы — кого хотите. Поэтому такая большая сумма получилась. Вот получила от депутата письмо. Отписываются, мол, для решения этого вопроса надо менять Жилищный кодекс. А ведь если считать по прописанным жильцам, а не по метрам, то это заодно решило бы проблему «резиновых» квартир.

Прогулки по старым местам

— У нас здесь по улице Кудрявцева была роскошная аллея, построенная при содействии первого директора ЧЭМК. Аллею угробили. Котлован теперь вырыли, с которым боролись. И от нас десятиметровым забором отгородились. Теперь вот коттеджи продают по пять миллионов. Вы знаете, какие у нас там дома? Вот юридический институт, школа, а здесь стоит три пятиэтажки. Это было какое-то экспериментальное строительство. Еще высокие потолки, но уже хрущевки. На их строительство употребили очень толстые блоки. Подоконники получились очень широкие. Один такой дом есть еще в Металлургическом районе. Больше их не стали строить. В нашем доме остались только старые люди. Молодежи почти нет. Кто-то снимает квартиры, но уже не наши. Мест для прогулок у нас немного. Ходим на трамвайную остановку «Кинотеатр «Искра», хотя раньше шли ко Дворцу спорта на Российскую. Но теперь и тут загородили проход. В этих местах жили мы неплохо: ясельки, гараж. У нас с дедушкой машина была. А сейчас я одна осталась. Сын со своей семьей съехал.

Занималась бы общественной деятельностью, но теперь предстоит операция на глазах. Как говорится, «мартышка к старости слаба глазами стала». Мне 81 год. Я каждый день прогулки делаю. Есть у нас ничейный песик по кличке Филя, который спасся: бездомных собак отстреливали, пока перезаряжали ружье, он убежал. И я его так жалею, хожу кормлю. Сама я сейчас никого не могу держать — ни кошку, ни собаку. А до этого у меня жил пес. Сын принес в пригоршне щенка: «Мама, пусть у вас маленько поживет». Я не знала, что это за порода. Ну, косматенькая, лохматенькая. Обещал забрать, но тот прожил у нас пять лет. Вымахал в росте с теленка, превратился в кавказскую овчарку. Умничка был.

Ручка от швейной машинки

— Моя семья эвакуирована из деревни Мичики Советского района Курской области. Там же отца и старшего брата сразу призвали в 1941 году. Отец у меня с 1905 года, старший брат с 1923-го. А мама зашила швейную машинку в мешок — и на спину и с нами с четырьмя отправилась в эвакуацию. Ехали, шли, снова ехали и снова шли. Осенью приехали в Курганскую область, в село Белоярское Щучанского района. Если доехать до Пивкино или до Каясана, то туда через речку можно добраться. Вот там — деревня. Церковь в Белоярке была замечательная. Отец вернулся в 1945 году. Он был солдатом и на войне строил переправы. Никакого отпуска во время войны не получал. Был тяжело ранен. У него образование — пол-ликбеза. Так бывало, начнутся занятия, и вдруг посевная. Папа с войны такие трогательные письма маме писал, и все печатными буквами: «Дорогая моя Акуля...» Мама моя, Акулина Мироновна, имела два класса и умела шить. Это нас прокормило. Швейная машинка — единственное наше сокровище. Ну и мамины руки. Вот она там около иголок, а я ручку крутила, когда она скажет. Я как-то приспособилась. А в эвакуации у нас ни кола ни двора. Куда-то нас поселили. Мы очень тяжело эту зиму переживали. Мама обшивала всю деревню. Нам несли кто что мог. Чаще — немного картошки. И вдруг однажды в деревню привезли очень много детей из Ленинграда в детский дом. И с ними приехали преподаватели. Это какое-то чудо было, как нас учили! Вы видите, в моей речи нет слов-паразитов. Окончила семь классов. Оставаться в деревне не было возможности.

Шахта была мокрая

— Свидетельства о рождении не было, куда-то запропастилось. Мне надо поступать, но из-за этого никуда не берут. А старшая сестра уехала в Челябинск и устроилась на станкозавод. Дали ей общежитие. А в 1949 году кто мне поможет? Выбирала по газете, чтобы стипендия была побольше. Копейский горный техникум заманивал стипендией, формой и прочими благами. Послала туда свои документы. Приходит бумажка в ответ. Написано «Вы приняты / не приняты». Видимо, нужное следовало подчеркнуть. Вся деревня читала, никто ничего не понял. Я с книжками 20 километров пешком да на станцию — поехала туда разбираться. Пробивные мы были тогда. В техникуме говорят:

— Девочка, мы тебя приняли без экзаменов. У тебя есть время?

— Есть, — говорю.

— Покажи, как ты пишешь.

Тогда почерк у меня был каллиграфический: учили перышком писать.

— Поработай у нас в приемной.

— А мне жить негде.

— Дадим мы тебе общежитие.

Сначала в техникуме было отделение «маркшейдерское дело», потом почему-то его закрыли. И мы стали учиться на отделении «транспорт и связь». Каждый год практика проходила в шахте. Все учащиеся старались попасть на рабочие места. Стипендия была на первом курсе — 285 рублей. Масштаб цен не помню, но этого хватало на еду. Со второго курса нас обшили формой, как горняков. Мы какие-то копейки за нее платили. В шахте я и мотористкой работала, и в новом горизонте шпалы носила. И ничего, жива осталась. Оканчиваю техникум. Блата не было, чтоб пристроиться. Направили в трест «Свердловскуголь», в шахту. Так и сказали с порога: «Девушка, у нас на поверхности нет никакой должности свободной — ни нормировщика, ни газомерщика». Пришлось идти мастером на ВШТ — внутришахтный транспорт и связь. Шахта неглубокая — два горизонта. Ходят туда-сюда клети грузовая и людская. И выход из шахты есть под каким-то углом, пусть далеко-далеко, но можно пешком выбраться. Это важно. Три года там отбегала. Работа тяжелая. Шахта не загазованная, а обводненная была. Калориферы, которые должны нагнетать теплый воздух, сроду не работали. Внешний воздух заходил. Образовывались сосульки. Электровоз десятитонный идет, сбивает миллионы этих сосулек вдребезги. Жуткая картина.

Карьера для юной дамы

— Приехала в Челябинск со сбережениями, хорошо одетая — зарабатывала хорошо. В строительном управлении обрадовались: «Мастером работала? А у нас мастеров не хватает». Прихожу в цех, смотрю: сидят мои работники.

— Чего вы сидите?

— А ты отметку не дала, траншею до каких пор копать.

В шахте по-другому: там спустились и каждый знает свой маневр. Все завертелось, закрутилось. Ругалась с ними. А потом моя карьера пошла все выше и выше: инженер, старший инженер. И тут на меня положил глаз молодой человек, которому было уже 30 лет. Он сходил к начальнику управления: «Если с Ниной поженимся, где будем жить?» В то время если генподрядчики сдавали жилье, то субподрядчикам полагалось 10 процентов. И тут сдали двухкомнатную квартиру. В одной комнате на Сельмаше поселилась семья с двумя детьми. В другую въехали мы. И мирно прожили четыре года. А потом переехали в эти места, на Кудрявцева. Вместе с мужем мы прожили 52 года. Все было всерьез. Всего достигали через трудолюбие. Двое детей у нас было. Раньше ведь жили — не нарожаешься. Старший мальчик умер у нас семилетним, а младшему уже 50 лет.

Враги народа

Фамилия у меня девичья, чего-то не захотела менять. А муж мой Иван Афанасьевич Хоманько. Еще по столыпинским реформам украинцев переселяли на освоение земель Зауралья. И родители моего мужа там обосновались. Мать, отец, семеро детей и кто-то из стариков, две лошади, два тулупа и лобогрейка (жатвенная простейшая машина на конной тяге). И их записали в начале 30-х в кулаки. И все это добро отобрали — раскулачили. Посадили в сани семерых детей и бабушку и повезли. Моих будущих свекров отправили в город Обдорск, что на севере Тюменской области, на рыбообработку. Пока ехали, трое деток умерло. Осталось четверо. Из них старший брат Алексей Афанасьевич Хоманько 1920-го года рождения. Он окончил военную инженерную академию, командовал войсковой частью, которая рассчитывала траектории полета. Сам бывал в экспедиции в Антарктиду. Две сестры стали учительницами. А самый младший из них, мой муж, повоевал, вернулся, служил на Кавказе. То, что их раскулачили в 30-х, не забыли. Кто-то из стукачей что-то сказал — его хлоп, и по 58-й статье. Враг народа! И на 10 лет в лагеря. Освободился в 1955 году и работал геодезистом на Куйбышевской ГЭС имени Ленина. Он ведь до войны окончил 10 классов на одни пятерки. Когда мы встретились, обратила внимание: у него речь хорошая. Тогда ведь мы не выбирали богатых. Иван на «Сельмаше» работал прорабом, пошел учиться в монтажный техникум. Окончил с отличием. Пошел в ЧПИ, окончил с красным дипломом. Мой муж был главным инженером-строителем в областном управлении сельского хозяйства. Это величина. Но их часто вызывали в обком партии. Кто партийный, показал корочку и прошел. А ему, беспартийному, каждый раз надо было выписывать пропуск. Его это задевало. И в конце концов он ушел и работал в Челябэнерго, возглавлял ОКС — отдел капитального строительства.

Вот и вся моя жизнь тут как на ладони.



«Моя бабушка курит трубку, черный-пречерный табак, и обожает огненный ром», — поет Гарик Сукачев. А я почему-то вижу Нину Дмитриевну, гордую, несгибаемую, очень интересную женщину, которой есть дело до ЖКХ. Да, ведь она еще не всех пиратов замочила.

Фото Вячеслава НИКУЛИНА.

Поделиться

 



Разместить рекламу и объявление в газете «Вечерний Челябинск»


in_other