Меню

Константин РУБИНСКИЙ:«Я борюсь до последнего»

24.04.2009 16:37 75 (11208)

Ему недавно исполнилось тридцать три. Для рассуждений на тему: «Что сделано в жизни», кажется, самое время. Но в случае с Константином Рубинским стандарты не действуют — известный человек, списка наград не перечесть. Про него написано не только в энциклопедиях — в золотой книге «Новые имена планеты XX — XXI века», российский экземпляр которой хранится в Кремле. Для тех, кто помнит его с детства, он поэт, либреттист, музыкант. Сам Константин Рубинский приоритеты расставил так: педагог, драматург, журналист.

Комиссия боялась дышать

— В музыке я дилетант, — продолжил Константин. — Окончил музыкальный колледж по классу флейты (сейчас это институт музыки имени Чайковского).

Потом мне кто-то намекнул, что музы мстят, если заниматься музыкой и литературой одновременно. Пришлось выбирать, и я поступил в Московский литературный институт имени Горького. Подобный выбор стоял когда-то перед моей мамой.

Сестра Марины Цветаевой Анастасия ей сказала тогда: «Занимаясь литературой, вы никогда не заработаете денег. Получите сначала вторую профессию, тогда у вас будет хотя бы что намазать на хлеб».

У мамы два высших образования — консерватория и литинститут. Как любит шутить Александр Попов, директор 31-го лицея, в котором я работаю: «Никому про это не говори. А то люди подумают, что с первого раза не доходит».

Мне тут же вспомнился разговор с Адиком Абдурахмановым (Константин Рубинский занимался у него по специальности — сначала в музыкальной школе, потом в колледже):

— Когда Костя учился играть на флейте, мне все говорили: «Что ты к нему пристал? Он никогда не станет музыкантом. Почитай его стихи!» Стихи я, конечно, читал. То, что он талантлив, было понятно ещё в школе.

Но мне же надо было поддерживать престиж профессии! И всё-таки однажды я сдался. На экзамене в музыкальном училище Костя играл сонату Хиндемита с пианисткой Натальей Рыбаковой. Комиссия боялась дышать.

Он отыграл, вышел, и все члены комиссии в один голос сказали: «Это пять с плюсом!» Я был единственным, кто поставил двойку. Потому что очень хорошо знал эту сонату. Костя играл не то, что написано в нотах у Хиндемита.

Он играл то, что чувствовал, о чём хотел сказать. Ему это дано Богом. По-моему, Нейгауз говорил примерно так: «Человек просто играет Баха, а я уже знаю, читал он Шопенгауэра, Ницше, Гегеля или не читал». В общем на том экзамене я понял, что Костя Рубинский суперталантлив.

Вокруг клубилась малышня

С выбором он не ошибся. И без работы ни дня не сидел.

— Всё, что зарабатывал в своей жизни, зарабатывал только словом, — рассказывает Константин Рубинский.

— Никогда не искал работу — она всегда находила меня. Первый раз позвонили в 17 лет, когда я учился в колледже. Предложили вести поэтические занятия в 11-м лицее. Для меня это странно до сих пор.

Я безумно боялся, бросал монетку перед тем, как войти в класс: упадёт решкой — убегу, орлом — останусь. Не понимал, как можно меня называть Константином Сергеевичем и кто пишет стихи в наше время. Очень был удивлён, когда процесс мне реально понравился. И всё сложилось.

Мы рифмовали, шутили, фантазировали. Из этого иногда рождались своеобычные вещи. Начиналось с буриме, шарад, загадок. Потом придумал очень много своих игр. Видимо, в детстве мне их не хватало.

Как сказала Цветаева: «Лучшие твои настольные книги, которые ты сам написал». Эти игры стали частью моей авторской программы, с которой я получил первое место на международном конкурсе педагогов в Артеке в 2002 году.

Мне дали совершенно неподготовленных ребят, которые никогда не писали стихов. Мы познакомились, чуть-чуть поиграли — и прямо на уроке, на глазах у жюри они начали писать стихи.

Если честно, я всегда себя чувствовал кем-то вроде воспитателя. Мама вспоминает, что в детстве, когда я выходил во двор, вокруг меня всегда клубилась малышня.

Игра в стихи

Почему дети пишут стихи? Моя дочь лет в десять тоже увлеклась этим. Побеждала в областных литературных конкурсах, участвовала в передачах на радио и телевидении, стихи печатали. И вдруг однажды всё прекратилось. Как будто не с ней было.

— У детской поэзии детские цели. Это познание мира, способ проговорить какие-то важные вещи. Подростков, несомненно, волнуют лирические проблемы, связанные с внутренними переживаниями, негативными эмоциями.

И тогда листок бумаги становится единственным слушателем и свидетелем. Не помню, кто сказал, кажется, Михаил Светлов: «Наступает ночь, и тысяча влюблённых девушек, тысяча влюблённых юношей, две тысячи графоманов и один поэт садятся писать стихи.

В итоге получается одно стихотворение, которое поэт мнёт, бросает в камин и идёт спать». Это способ решения своих проблем, связанных с внутренними переживаниями, негативными эмоциями. Они отдают их бумаге, избавляя себя от проблем. Только советую в этом случае: «Постарайтесь, чтобы такие стихи никто, кроме вас, не читал».

В этом я тоже усматриваю некую игру, потому что есть возраст, когда модно болеть «чёрными напульсниками». Что ж делать — это надо пройти. Когда поэзия перестаёт быть чем-то важным, но прикладным и становится самоцелью, стихией, не все выдерживают. И тогда остаются единицы, которые действительно пишут стихи. И эта стихия становится просто их воздухом.

Поэт — больше состояние, чем профессия

— Вы теперь модный драматург, ваши спектакли получают «Золотые маски» или попадают в число номинантов. Может, вы овладели технологией, нашли свой алгоритм успеха?

— Два спектакля Екатеринбургского театра музыкальной комедии получили «Золотую маску». Но это лишь отчасти моя заслуга. Я ведь драматург. Действительно, возить спектакли на «Маску» стало модным. Но это технология, ходы театра.

Я не раскручиваю себя. Более того, считаю свой приход в театр практически случайностью. Меня привёл мой хороший друг Женя Кармазин, с которым мы сделали первый мюзикл, получивший «Золотую маску» в номинации «Лучший спектакль».

С тех пор театр не отпускает. Заинтересованность во мне со стороны театра, поверьте, гораздо больше, чем обратная.
Я понимаю, что музыкальный театр — это другая работа, пространство, в котором отношение к слову, мягко говоря, очень лёгкое.

Я вижу свою задачу в том, чтобы вернуть музыкальному спектаклю ощущение ценности слова. Ощущения стихотворения не как текста, написанного на ноты, — «грозы-розы», «бровь-кровь», «ах мой милый, мой родной», а поэтического текста, который можно назвать стихами, а не просто довеском к происходящему на сцене.

Вот идёт мюзикл «Граф Монте-Кристо» в Москве. Я понимаю, что под музыку любой текст можно схавать, но не понимаю, что чувствует на том свете Дюма, когда его персонаж поёт в духе героя русского шансона: «Папа, мама, где вы были? Зачем меня родили?»

Когда приношу текст, актёры и дирижёр не всегда разумеют, что это стихи, а не просто текст. Почему, например, «ветер трепещет»? Почему он не может просто дуть? Почему «омывает наши лица», а не овевает?

Или спрашивают, что такое «сквозные» облака. Напишите просто — белые, чего выпендриваться-то? Они пробуют слово на то, как оно поётся, на А или И заканчивается: «Константин, на И не надо!» Могут сами «подрисовать» нужное им слово. В итоге такие мутанты получаются — ужас! Но я борюсь до последнего.

«Алхимик» растворился быстро

— Интерес к «Алхимику» Коэльо угас, а опера написана. Вы не ошиблись с выбором литературного материала?

— Я считаю, что мы сделали с Аланом Кузьминым совершенно новое произведение. Партитура мне очень нравится. Можно было впасть в Коэльо, но Алан этого не сделал. Он драматизировал и углубил произведение. В этом его большая заслуга. Пускай Коэльо завидует.

«Алхимик» — это быстрорастворимая философия. Тарантино хорошо сказал: «Если ты снимаешь фильм, в котором есть один смысл: война — это плохо, то его не надо снимать. Скажи: «Война — это плохо», всего два слова». Так и здесь.

Зачем писать такую громокипящую пафосную вещь, замешанную на псевдорелигиозности, оккультизме, мешанине из восточной экзотики и банальных теософских премудростей, если всё сводится к четырём словам: «У каждого свой путь». У Коэльо больше нет ничего.

Я бы не стал брать эту вещь по своей воле. Погрузился в материал и понял, что погружаться не во что. Как по Азовскому морю идёшь — всё по колено и по колено. Уже хочешь нырнуть, а там только песок.

Для меня работа над «Алхимиком» — это опыт более осторожного подхода к материалу в будущем. С другой стороны, иногда лучше не брать слишком нравящийся материал.

Произведение, которое я люблю больше всего в литературе, я никогда не буду мюзикловать. Оно слишком для меня дорого. Есть вещи, которые вообще нельзя класть на музыку.

Скажем, стихи Бродского настолько самодостаточны, глубоки, что любое смешение с другим  жанром замутняет их. Поэтому Бродский терпеть не мог, когда его поэзию кладут на музыку.

Лучше уж брать Коэльо и спокойно работать с «легкомысленным» музыкальным театром. Кстати, это опять к вопросу о литературе. Работая на «чужой» территории, я тайно спасаю литературу.

«Силикон» пошёл по кругу

Первый мюзикл Рубинского-драматурга — «Ночь открытых дверей» по Чарльзу Диккенсу с Евгением Кармазиным. Потом был «Храни меня, любимая» с композитором Александром Пантыкиным, который газета «Культура» назвала первым русским мюзиклом о Великой Отечественной войне. Последняя работа — мюзикл «www.cиликоновая дура.net», который тоже получил две «Золотые маски» в прошлом году.

— Да… «Силикон» пошёл по кругу. В Екатеринбурге, Волгограде идёт на аншлагах, все билеты раскуплены. Теперь за идею ухватились Хабаровск и Одесса, осенью премьеру покажет Санкт-Петербург.

Говорят, это уникальный молодёжный материал, адекватный сегодняшнему дню. Спектакли спорные, в создании авторского театра мы делаем только первые шаги. Как выяснилось, всё правильно.

Молодёжь идёт на то, что ей сегодня созвучно. Но мы не прогибаемся под молодых, говорим на равных, иногда даже очень жёстко говорим. Они отвечают взаимностью, то есть понимают.

— Есть социальный заказ, значит, работа драматурга кормит?

— И кормит, и радует, приносит удовлетворение. Но есть вещи по определению серьёзнее. Это литература и поэзия. Я с удовольствием участвую в массе проектов и всё равно остаюсь одиночкой.

Ощущение комфорта — очень редкое для меня состояние. Я думаю, одиночество в жизни и творчестве для меня наиболее естественно. Оно способствует не комфорту, скорее рефлексии, что гораздо более важно.

Как только речь заходит о самом серьёзном — поэзии, я понимаю, что здесь никаких прикрытий нет, что нужно надеяться только на себя и своего читателя, для которого ты пишешь и который, как мой любимый поэт говорил, «стоит тенью в углу», когда ты сочиняешь стихотворение.

Если в театральной работе больше ориентируешься на публику, то в поэзии всегда думаешь об этом невидимом собеседнике, которому можешь поведать самое важное о себе и о нём.

Татьяна МАРЬИНА
Фото Егора БАЗЫЛЁВА

 



Разместить рекламу и объявление в газете «Вечерний Челябинск»