Меню

*****

«Голод — это болезнь души»

03.04.2015 11:42 26 (11837)
Летом 1941 года школьников Васильевского острова эвакуировали в сельскую местность, а вскоре вновь вернули в город. Ленинград встретил детей опустевшими улицами, непривычной тишиной и ярким солнцем. 1 сентября в школах начались занятия. Новый учебный год начался под бомбежками…
Воспоминания своей мамы Зинаиды Федоровны Кудрявцевой, пережившей самые тяжелые дни блокады, прислали в редакцию «ВЧ» ее дети Сергей и Людмила.
«Я родилась в августе 1927 года в семье морского офицера. Папа окончил Военно-морское училище им. М.Фрунзе в Ленинграде, а мама была врачом. Семья моей мамы жила в Ленинграде с середины 19 века, о таких говорят «коренные питерцы», — вспоминает Зинаида Федоровна. — Когда началась война, мне было 13 лет, я перешла в седьмой класс; жила я с бабушкой, так как моих родителей репрессировали в 1938 году.

Жизнь наша была скудной, бабушка работала на табачной фабрике, и мы еле-еле сводили концы с концами. В первые месяцы войны бабушку уволили с фабрики из-за сокращения поступления сырья и из-за перепрофилирования предприятия на выпуск военной продукции. Ушел на фронт мой дядя, он был офицером запаса и погиб под Ленинградом. Война вошла в наш дом сурово и зримо.
 
 
 

В колхоз — на каникулы
В конце июля — начале августа 1941 года нас, школьников Васильевского острова, эвакуировали из города в сельскую местность. Наша эвакуация больше напоминала туристический поход, веселую игру взрослых и детей. Нас собрали по школам и классам и на поезде повезли в район. При себе мы имели личные летние вещи и то, что дали родные на дорогу. Мне кроме вещей бабушка положила мамино кольцо и часы — это все, что осталось ценного от моих родителей. Приехали мы на станцию, нас встретили подводы и развезли по колхозам. Жили мы в пустой школе, нас кормили, спали мы на полу, на сене. Было интересно и весело. Все мы знали друг друга давно, у нас продолжались летние каникулы. Реэвакуация началась неожиданно. Поздно вечером нас собрали и велели складывать вещи, ждать подводы. Выезжали в сумерках. На станции нас поспешно погрузили в вагоны и повезли в Ленинград. По дроге узнали, что дорогу бомбят, что предыдущий поезд был разбит. Мы с ужасом всматривались в воронки, которые чернели вдоль железнодорожного полотна.
Этот переезд, возврат в город, разговоры, слухи сделали свое дело — мы стали сразу старше и поняли, что идет война, где гибнут люди, где боль и ужас, где слово «выжить» звучит приказом.

Хмурая осень 1941-го
Город встретил нас опустевшими улицами, своей непонятной тишиной и ярким солнцем. Это был конец августа. Дома — никого, ключей от квартиры у меня не было, и я побежала к соседям узнать наши семейные новости. А они были военными и тревожными.
1 сентября я пошла в школу, но она была занята госпиталем, и нас перевели в другую, около Смоленского кладбища. Но и там мы учились недолго. В городе появились карточки. Магазины, в которых их отоваривали, становились с каждым днем все тоскливей, шла осень со своей слякотью и дождями. Нас перевели в старинную школу, дореволюционную. Мы, ученики, хотели что-то делать для победы, для города. Я не была комсомолкой, но обратилась в райком комсомола и записалась в сандружинницы, прибавив себе годы. Обучение проводилось в нашей же школе после уроков. Курсы закончились быстро, и дружинниц стали оформлять на Ленинградский фронт. Тогда-то и выяснилось, что я малолетка. Со старшими ребятами мы дежурили на крышах домов, в бомбоубежищах. Город бомбили и обстреливали. Однажды после очередной бомбежки мы увидели такую картину: бомба упала на середину улицы, волной было снесено две трети деревянного дома. Осталась часть потолка на последнем этаже, где качался абажур, да шкаф вдоль уцелевшей стены. Это зрелище было жутким. Бомбили ночью, и все, кто был в этом доме, покоились под обломками. Позднее я видела много более страшных картин, но эта запомнилась ярко и навсегда. Ужас войны был совсем рядом.

Школьная елка: от юных москвичей — детям Ленинграда
Мы то ходили, то не ходили в школу. Там было холодно, темно. Сумерки наступали быстро. Но в школьной столовой я могла отоварить карточки супом и конской котлетой с чечевичным гарниром. Все это я складывала в банку и мучительно боролась с соблазном попробовать еду хоть чуть-чуть. Дома оставалась голодная бабушка. В квартирах не было тепла, света, воды. Наступила зима 1941 года, когда морозы достигали 42 градусов. Дома стояли в инее, а люди превратились в мумий: взрослые и дети стали ходить медленнее и осторожнее. Голод брал свое. Голод — это не болезнь какого-то органа, это болезнь всего организма и самое страшное — души. Если человек пал духом, перестал двигаться, сказал: «Я больше не могу» — он мертвец. Голод гнал нас собирать землю на Бадаевских складах, где горел сахар, искать кожаные ремни и варить из них суп, вымачивать столярный и резиновый клей, делать из этого холодец и есть.
В память на всю жизнь врезались последние дни декабря 1941 года. Это самые тяжелые дни блокады. Голод стал жестоким убийцей. На улицах стало привычным, что умирающие везли мертвых на санках на кладбище или в морг. Чаще можно было увидеть трупы на улицах, занесенные снегом. И вот в это жуткое время, как волшебная сказка, елка. Настоящая елка, в начале января 1942 года. В школьном зале стояла большая, под потолок, елка с игрушками. В зале было тепло и казалось очень светло, но только казалось, окна были покрыты льдом. На столах стояли тарелочки для каждого и лежали маленькие кулечки — подарки. Я уже не помню, что мы ели и что было в кульке, но хорошо помню, как говорили: эта елка от детей Москвы — детям Ленинграда.

В тыл — на последнем катере
В марте 1942 года я осталась одна. Бабушка умерла от голода, ей было всего 53 года. Мне пришлось идти на работу, на завод «Вперед», где делают мины. Работала, как взрослые, в три смены, получала рабочую карточку. Работа браковщицей в мои 14 лет была физически трудной, к этому времени я очень ослабла. В сентябре заболела, и меня положили в детскую больницу. Врачи поставили диагноз — дистрофия. Я была на грани жизни и смерти. Еще одну зиму мне бы не пережить, и в конце сентября — начале октября меня вывезли на катере через Ладогу. Наши катера были последними. Начиналась штормовая погода, наступила осень. Вода в Ладоге была темная, небо в дугах, дул пронзительный холодный ветер. Когда волна поднималась, то захлестывала наше суденышко. Мы держались как могли, лишь бы не оказаться за бортом. Мы плыли из Ленинграда, а в город на освободившихся катерах отправляли солдат. Они стояли, плотно прижавшись друг к другу, как манекены, но их глаза, мне так казалось, смотрели на нас с жалостью и вопросом: что будет с ними, кто из них останется жив? 1942 год был на исходе.
В Ленинград я вернулась в 1945 году, когда разрешили выезд. За прошедшие годы я познакомилась с Новосибирской областью, побывала на Алтае и в Мордовской АССР. Работала, училась, жила надеждой вернуться в родной город. Вернулась, поступила в институт культуры им Н.К. Крупской, окончила, вышла замуж и приехала в Челябинск. Я проработала более 40 лет в двух библиотеках — в Ленинском районе и библиотеке педагогического университета. Я люблю свою работу, она приносит мне душевную радость, а общение с читателями — работа ума и знаний, как сейчас говорят, профессионализм. За эту работу мне присвоено звание «Заслуженный работник культуры РФ».
В 1957 году мои родители были реабилитированы, отец — посмертно».

Вместо послесловия

— Наша семья бережно хранит эти воспоминания, — сообщили «Вечерке» Сергей и Людмила Кудрявцевы. — Очень хотелось вместе с мамой представить все тяготы блокады, ужас, который пришлось пережить девочке. Это одна история в истории целого поколения, которая не позволяет забыть о Великой Отечественной войне.

Поделиться

 



Разместить рекламу и объявление в газете «Вечерний Челябинск»


in_other